Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

портрет

Умер Лёша Балабанов

Умер Лёша Балабанов. Знаменитый режиссер. И мой однокурсник по Высшим сценарным и режиссерским курсам при Госкино, где мы учились с 1987 по 1989 год. Все мы тогда страстно мечтали делать новое русское кино. У многих из нас мечты так остались мечтами. А он делал это новое русское кино. Почти один. Почти вручную. Почти без денег. Не жалея себя. Год за годом. Делал и делал: "Замок", "Про уродов и людей", "Брат", Брат-2", "Война", "Груз-200", "Морфий", "Жмурки", "Мне не больно", "Я тоже хочу"... Вот они Лёшины фильмы. Вот оно новое русское кино. Он его сделал. Один. За всех за нас.
портрет

"Записки беспогонника", С.М. Голицын

Оригинал взят у crazy_readerв "Записки беспогонника", С.М. Голицын
         Голицын2«Из князи в грязи», так, переиначив известную поговорку, можно резюмировать впечатление от книги. Князь, самый настоящий, – это автор книги С.М. Голицын, а грязь – та обстановка, в которой ему пришлось пройти войну. И это объяснимо, поскольку начал войну С.М. Голицын топографом, а потом стал военным строителем, то есть фактически всю войну он копался в земле, строя укрепления, здания и мосты. Я бы добавил сюда и ту грязь, которая возникает в человеческих взаимоотношениях, особенно в условиях войны, когда собранные вместе люди включены в жёсткую иерархию подчинённости и не могут покинуть свою ячейку в ней (в иерархии) по собственному желанию, если их что-то не устраивает. Как пишет в предисловии сын С.М. Голицына, его отец считал, что просто обязан записать свои воспоминания, чтобы показать правду о войне, которую, по его мнению, он не видел ни в художественной литературе, ни в выходящих в свет мемуарах. Основной труд был проделан в 1946-1948 годах, а в 1971 году воспоминания подверглись небольшой стилистической правке и немного расширены за счёт рассуждений. Рукопись предназначалась только самым близким людям и будущим поколениям, поскольку опубликовать такие мемуары в то время не представлялось возможным. А теперь, после краткого вступления, поговорим непосредственно о книге.
              Действительно, такой правды о войне я не встречал ни в художественной, ни в мемуарной литературе. Специфика службы Сергея Михайловича была такова, что непосредственного участия в боях он не принимал, а занимался в первые годы войны, до Сталинграда, подготовкой укреплений на случай отхода наших войск, а после Сталинграда – уже восстановлением дорог, мостов и других сооружений, обеспечивая продвижение всей фронтовой массы вслед за наступающей пехотой. Вот жизнь самого что ни на есть близкого тыла и выписана почти на шестистах страницах этой книги. Выписана тщательно, с указанием мельчайших бытовых подробностей, которые другие авторы посчитали бы либо не заслуживающими внимания на фоне более громких и героических событий, либо по той причине, что говорить об этом не принято.  Тут и детали паники в Москве в октябре 1941-го года, и пьянство в армии, и взаимоотношения между начальством и подчинёнными. В сапёрных войсках служили не только мужчины, и межполовые отношения быстро перерастали в половые, причём, если судить по книге, явление это было настолько массовым, что не затронуло, пожалуй, только автора. А командир, не имеющий походно-полевую жену, и настоящим командиром не считался, наверное. Интересны картины Сталинграда непосредственно после его освобождения: сплошные руины, трупы и окрестности, полные брошенной немецкой техники. Есть и отзывы населения об оккупантах, их сравнение. Так, итальянцы (если закрыть глаза на обстоятельства их появления в России), в отличие от немцев и мадьяр, оставили о себе  неплохую память: «не грабили, не относились к нашим с презрением, а очень хорошо пели и любили танцевать с нашими девчатами». Румыны тоже «зверств не совершали, но уманцевские жители с презрением рассказывали об их мелких кражах и поборах. Они отбирали всякую мелочь, вроде сковородок, полотенец, рюмочек и рамочек, и всё это складывали в мешки. Ездили они на громадных фурах, запряжённых парой громадных коней. И их фуры были доверху завалены мешками с награбленным добром». А вот вояки из них были неважные, о чём часто говорили немцы, особенно после Сталинграда. Как пример деталей, которым уделял внимание С.М. Голицын в «Записках беспогонника»,  процитирую небольшой фрагмент, в достоверности которого есть некоторые сомнения: «Вообще, во многих областях нашей Родины бань не знают и моются дважды в жизни, если не считать крещения и погребения, а именно – мужчины моются перед венцом и перед призывом в армию, а девушки только перед венцом.
             И вот, идёт гоголевская Оксана с точёным профилем, с длинной косой, с длинными ресницами, а воняет от неё козлом за километр».
            [Продолжение внутри спойлера]Известно, что в действующую армию поступала техника, в том числе танки и даже, кажется, самолёты, построенные на пожертвования частных лиц, в том числе и крестьян. Так вот, как утверждается в книге, эти пожертвования делали пасечники, доходы которых позволяли легко переводить на нужды фронта сотни тысяч рублей. Ну а теперь перейдём к Восточной Пруссии.
              Встречал такую деталь у Богомолова, встретил и у Голицына: увидев богатые немецкие дома, крепкое хозяйство, ухоженные поля и дороги, наши бойцы задавали себе и друг другу вопрос: «Зачем они, и без того богатые, полезли на нас?». И чувство мщения за то, что сделали немцы в нашей стране, приобретало дополнительную силу. Показано много нюансов, характеризующих отношение наших людей (на примере роты, в которой служил Голицын) к немцам. На первых порах были расправы как с мирным населением, так и с пленными, но через некоторое время, надо отметить, такие эксцессы стали жестоко караться, да и сами люди, наверное, уже получили некоторую психологическую разрядку, что привело к резкому снижению количества подобных случаев. Несколько раз в книге подчёркивается готовность немцев подчиняться любой власти, чем объяснялось и отсутствие с их стороны даже попыток организовать нечто подобное на партизанское сопротивление, «побеждённые сразу склонили головы, покорились. Покорность какой бы то ни было власти являлась одной из характерных черт немцев». Правда, эта покорность была в одном флаконе с презрением: «Немцы с молоком матери усвоили, что принадлежат к «высшей расе», и с потрясающей для нас гордостью переносили свои несчастья». Удивило автора отсутствие в немецких домах, ломящихся от изобилия вещей, книг - только школьные учебники, наталкивая на вывод, что «рядовые немцы отличались не столько своей культурой, сколько цивилизацией».
              В книге есть ещё много моментов, на которые хотелось бы обратить внимание, но, давая возможность «отдохнуть фонтану», пора резюмировать впечатление. Мемуары уникальны натуралистическим бытописанием жизни военного времени, показывая редко освещаемые моменты фронтовой жизни. К тому же С.М. Голицын – профессиональный писатель, хотя и не первого ряда, но умеющий обращаться со словом. Конечно, кому-то книга может показаться скучноватой из-за кажущегося мелкотемья, да и с её «окопной правдой» не всегда можно соглашаться. Так, не один раз встречаются попытки перехода к анализу действий не только своих непосредственных начальников, но и самой системы власти и управления страны. Приведу только один вывод, сделанный автором о послевоенном времени, который показывает направленность авторских оценок:
«После Победы наступили мирные месяцы ликований и надежд. Во время войны было плохо. Война кончилась, и ждали улучшения. Прошло три месяца, а оказалось – лучше не стало.
             В нашей стране все основные ресурсы были направлены не на восстановление разрушенных городов и сёл, не на ослабление диктатуры правящей верхушки, не на ослабление колхозной системы. Наоборот, крепче сжималось ярмо власти, росло число арестов, уменьшались нормы выдачи продуктов. В чём же дело? Газеты ссылались на неурожай. И не догадывались тогда простые люди, что Политбюро задачей №1 считало: изобрести атомную бомбу – чего бы это не стоило. У американцев она была, у нас её не было. А не имея атомной бомбы, наши вожди не могли исполнить своё самое заветное желание: завоевать весь мир. И люди нашей страны голодали, жили в ужасных условиях, трудились не покладая рук, чтобы львиная доля их энергии в конечном итоге шла бы на бомбу».
Здесь комментировать нечего, но, надо отметить, что подобных рассуждений в книге не очень много и они, всё-таки, остаются на втором плане.
              Не могу удержаться и от замечания более общего характера. Вся мемуарная литература субъективна и фиксирует взгляд их авторов на многие вопросы, в том числе и на конкретных людей. В данном случае это относится не к изображению в книге евреев, негативное отношение к которым дало повод для упрёков автору в антисемитизме. У меня сложилось такое впечатление, что большинство персонажей, которым С.М. Голицын уделил внимание, изображены им с явным преобладанием чёрных тонов. Оценки конкретных людей, у которых указаны имена и фамилии, сделаны одним человеком, который мог и ошибаться в своих чувствах. Это люди не публичные, возможно, упомянутые в литературе единственный раз и получается, что эти ярлыки повешены на них навечно – не имеют они ни возможности, ни способностей для опровержения вынесенного им приговора. Сами они, скорее всего, уже давно умерли, но их дети и внуки вынуждены теперь жить с такой правдой. По заслугам ли получили их отцы и деды, или это не всегда справедливый взгляд раздражённого человека? Кто может дать ответ? А осадок-то остался! Но это, повторю, присуще всем воспоминаниям, ведь пишут их люди, а человеку свойственно ошибаться. Так что, не буду ломать над этим голову, а советую почитать этот объёмистый труд. Он расширит представление о войне, да и о жизни вообще. Но о войне -  в первую очередь.
портрет

Фильм "Горячев и другие". Сценарий: Валерий Фрид, Светлана Василенко, Зоя Кудря, Виталий Москаленко

Режиссер - Юрий Беленький.
Сценарий - Валерий Фрид, Светлана Василенко, Зоя Кудря, Виталий Москаленко, Андрей Самсонов, Елена Тарасова, Олег Файнштейн.
 
http://www.internetlook-online.com/blog/2011-10-04-1377
портрет

Гамбринус

Светлана Василенко

 

Гамбринус

 

Фильм по моему сценарию «Шамара» снимали в городе Николаеве.

Причем, снимали в два приема: не управившись за одно лето, доснимали в следующее.

В первое лето обошлись без меня. А вот во второе – не смогли.

У режиссера не получался финал фильма.

Дело в том, что уже в период написания режиссерского сценария, а потом и во время съемок, сюжет настолько видоизменился и, дрейфуя, ушел в свободное плавание, что опять понадобился сценарист, дабы собрать все сюжетные линии в пучок, вытянуть кино-корабль, терпящий бедствие, из бурных волн океана и довести его до какого-нибудь причала.

Мне позвонили со студии и срочно вызвали на съемки фильма.
    

Это был мой первый большой фильм («полный метр», как говорят кинематографисты), и я кинулась на помощь.

На станции меня с радостью встретила помреж фильма, и тут же потащила на съемки.

По съемочной площадке ходило множество народу: художник фильма красил фанерные ящики в канареечный цвет, светотехники ставили свет, оператор, сидя на подъемном кране и глядя в объектив, поднимался то вверх, то вниз, - всеми ими руководила кинорежиссер, двадцатипятилетняя девушка небольшого роста, Наташа Андрейченко.  Съемочная площадка скорее напоминала судостроительную верфь, - ими, собственно, и славился город Николаев.

С Наташей мы обнялись, и она подвела меня к группе актеров, сидящих неподалеку от съемочной площадки, на берегу реки. Они уже были готовы к съемкам: в гриме и костюмах.

- Знакомься! – сказала она мне. – Это герои фильма: Лера, Рая, две Гали, Устин…
 

Пожимая руки актеров и глядя им в глаза, я пережила странное чувство. Чувство это было мистическим, не похожим ни на какое другое: ведь я пожимала руки своим героям, которых выдумала.

Которых создала почти из ничего, из праха пережитой жизни, вызвала из небытия. Может быть, с таким же чувством наш общий Создатель иногда дотрагивается своей дланью до нас, созданных им людей…

Самой последней подошла актриса, игравшая главную роль в фильме, - роль заводской заводной девахи Зинки. Она, единственная из всех, не была похожа на мою героиню: слишком красива, стройна, как сейчас бы сказали - гламурна. Протянув руку, она назвала свое настоящее имя:

- Ира!

Я вежливо спросила ее: «Где вы работаете, Ира?», и готова была услышать от нее, что-то типа: в кино или театре.

- В заводе! – неожиданно сказала она.

Произнесла она это низким, сиплым, каким-то необработанным голосом и дико, свирепо, совсем, как моя героиня, сверкнула на меня глазами.

В тот момент я чуть было не потеряла сознание, словно реальность – нет, сама земля – расступилась подо мной и я рухнула вниз в какой-то провал, оказавшись в ту же секунду в реальности иной, существующей одновременно с этой.

В последующие дни я, чтобы потихоньку не сойти с ума, обходила актеров стороной, отныне считая актерскую профессию демонической, уносящей нас в иные миры, и для души не безопасной
. 

Также вскоре обнаружилось, что я до тошноты ненавижу и святое святых кинематографа, его, кинематографа, основу основ, то есть - кинотехнику: все эти осветительные приборы, бьющие вам прямо в глаза, как на допросах, электрошнуры и кабели, черными змеями словно бы нарочно пересекающие вам путь к съемочной площадке, если вы туда решитесь все же пробраться, дымовые шашки, создающие туман, но с запахом серы, краны, тележки, все эти камеры, «Бетакамы», линзовые насадки, видоискатели, визиры, флешметры, фильтры, штативы, систенды и прочее, прочее, включая хлопушку и возглас «Мотор!»…

Мне, чтобы воплотить свой замысел, требовались лишь перо и бумага.

В кино между замыслом и его воплощением втиснулись все достижения технической мысли и технического прогресса человечества. Казалось, что режиссеру, сдавленному на съемочной площадке со всех сторон этой громоздкой техникой, творить невозможно.

Но Наташа летала между железными конструкциями, как птица, то присаживалась в поднебесье на металлическую жердочку крана, поближе к оператору, и заглядывая в видоискатель, выстраивала кадр, то стремглав бросалась к актеру, и, прижавшись к его груди, что-то тому внушала, и опять поднималась высоко в небо, вскрикивая в мегафон: «Приготовились!»

На съемках у меня была одна отрада: любоваться, как трудится режиссер, Наташа, как она, словно домовитая ласточка, строит фильм, будто лепит свой домик на склоне скалы, как она, летая, напевая и танцуя, творит. Я считала ее гением.

Но вскоре я поняла, что написанная мною реалистическая история про заводскую жизнь становится все больше и больше похожа на балет, чем на кино, и свести ее к какому-то финалу будет совсем не просто. Времени дописать финал тоже не хватало.

День мы проводили на съемках: этого требовала Наташа и законодательство, за которым следил директор фильма,  выплачивавший нам зарплату за кино-трудодни.

Ночью я сидела в номере у Наташи, где она вместе с оператором рисовала кадр за кадром будущей – завтрашней – сцены. Вслед за оператором наступала моя очередь: до четырех утра мы с Наташей обсуждали этот треклятый финал, который мне никак не давался.  Обсуждение мы запивали ликером польского производства. Ликер был ядовито-зеленого цвета и, ядовитого же, как укус змеи, вкуса.   

В восемь утра начинались съемки.

Я ходила, уже качаясь от вечного недосыпа, и в перерывах на обороте листов сценария писала финальный монолог главной героини.

Ночью Наташа в очередной раз его отвергала.

Оставалась одна неделя съемок, а финал так и не был мною написан. Вся группа смотрела на меня враждебно: так, наверное, единая дружная пчелиная семья смотрит на трутня.

В тот день между директором и оператором зашел разговор о кране. Что он уже не понадобится, так как съемки кончаются, и его надо бы отвезти обратно, где брали, - в Одессу на киностудию.

Замирая, я спросила, далеко ли Одесса.

- Рядом. Несколько часов на автобусе, - ответил директор и насторожился. - А тебе зачем?

- Просто, - соврала я.

 Не знаю почему, наверное, от отчаяния, я вдруг решила уехать в Одессу. Вот так: все бросить, плюнуть и уехать. Хотя бы на один день. Вырваться из этого ада. Из этого кино.

Честно говоря, я тайно надеялась, что увидев легендарную Потемкинскую лестницу, знаменитый одесский привоз, и, особенно, главную литературную достопримечательность Одессы – бессмертный кабачок Гамбринус, я, насмотревшись на все на это, и можно сказать, впитав, назло всей съемочной группе обязательно напишу финал фильма.
   

Рано утром, никому ничего не сказав, я купила билет, села на автобус и уехала в Одессу.

Об Одессе было написано так много всего разного, что я вполне серьезно считала ее городом придуманным, как мы, сценаристы, придумываем сценарий, городом, которого, может быть, и не существует на свете. И поэтому ехала туда в роли сталкера и в предвкушении непредсказуемых чудес
.

И непредсказуемое началось, как только я приехала и вышла из автобуса.

У выхода из автовокзала стояла бабуля и продавала вареные креветки в газетных кулечках. Креветки тогда были большим деликатесом и в Москве продавались только в элитных пивных барах. А тут: в кулечках, как семечки!

Я купила волшебный кулечек и, как драгоценность, осторожно уложила его в сумку. Наверное, я хотела отвезти кулечек Наташе, чтобы и ее приобщить к чуду.

Расспросив бабулю о том, где находится знаменитая Потемкинская лестница, памятник Дюку, и пивной кабачок Гамбринус, я, расправив крылья, полетела туда. Я именно полетела, легко и свободно, словно эта бабуля у входа автовокзала была не старой каргой, а феей, впускавшей в сказочный город Одессу только тех, кто купит у нее заветный кулечек.

Я только отошла от нее, моей доброй бабули, как тут же хлынул дождь. Но и дождь был здесь необыкновенным. Он лил как из ведра, но был теплым, будто я стояла в летнем дощатом душе и на меня из бака лилась нагретая за день солнцем вода, - видимо, там, на небе решили меня искупать и очистить, прежде чем впустить в город.
  

Мокрая, я бежала по улицам и разглядывала дома. От дождя краска на стенах проступила, дома стали яркими: красными, синими, желтыми, зелеными, - и словно бы живыми, участливо наблюдавшими за мной своими глазами-окнами. Улицы были совершенно пусты, все попрятались от дождя. Город принадлежал только мне.
  

Завернув за угол, я подняла голову, чтобы посмотреть, как называется улица.

- Дерибасовская,- прочла я и возликовала.

Я вошла в тихий дворик и разглядывала его, как старинную картину: деревянные терраски, болтающееся на веревке  разноцветное белье, свисающие сверху мокрые гроздья черного винограда…

Я вошла в подъезд дома и он меня поразил своей чистотой,  обширностью и мраморными подоконниками, на которых можно было даже лечь, если что, и поспать.
  

Наконец, я зашла в знаменитый кабачок «Гамбринус», где седой, сердитый старик в лапсердаке зло и вдохновенно сыграв для меня одной – в такую-то рань - на скрипке, тут же потребовал с меня какую-то фантастическую сумму в гривнах. Суммы у меня не было. Денег хватало только на кофе.
 

Но в кофе старик мне резко отказал и даже вызвал из недр кабачка некоего «Васю». «Вася», то ли официант, то ли вышибала, похожий на молодого непроспавшегося бычка, молча выслушав брань старика («на халяву музыку не кушают!»), вытащил меня из-за стола за шкирку и выставил из заведения. Романтичная легенда, за которой я, собственно говоря, и ехала в Одессу, скандально рушилась. Демократический кабачок, куда собирались моряки и босяки всей Одессы послушать скрипача Сашку, превратился в пошлое буржуазное заведение.
       

Униженная и оскорбленная в своих лучших чувствах под бешеный ритм фильма Эйзенштейна, засевший в голове, я сбежала по Потемкинской лестнице сломя голову.  Чтобы успокоиться и прийти в себя, я еще раз взлетала - по 192-м ступенькам - вверх и опять стремглав понеслась вниз. Как та, одинокая детская коляска из фильма…

Потом я побежала по набережной и, встретив там памятник Пушкину, заплакала, жалуясь ему, словно живому человеку. Я представила Пушкина, который бегал по этой набережной, молодой и чем-нибудь раздосадованный, как и я. Мне хотелось расцеловать памятник прямо в губы.
    

Потом я побывала на одесском привозе, разглядывая лица торговок и слушая их речь. Рынок был залит в приличные бетонные одежды, и мало похож на тот привоз, о котором я читала в книгах.  Речь же торговок была довольно уныла и не отличалась от речи, скажем, базарных торговок из родной мне Астрахани. Уже второй миф после Гамбринуса, - миф об одесском привозе был мною развенчан в течение одного дня.
  

Рядом с привозом стояли хрупкие древние старушки интеллигентного вида и продавали такие же хрупкие и древние вещи: бокал тонкого стекла, дамскую шляпу с развевающимся над нею, словно белый парус, страусиным пером, костяной веер, гусиное перо с чернильницей. Чернильница и гусиное перо вполне могли принадлежать самому Пушкину. Стоило все копейки. Я купила, конечно. И еще зачем-то шляпу. И веер.

Шляпу я тут же нахлобучила себе на голову. Дождь продолжался и она служила мне вместо зонта.

На Молдаванку я не пошла, это было далеко. И вообще уже никому не нужно. Запал мой пропал. Я еще по инерции без всякого  энтузиазма немного покружила вокруг огромного серого здания оперного театра и пошла к морю. Море – было последним пунктом моего романтического путешествия. Море могло бы еще спасти легенду.

Но к морю мне подойти не удалось, там что-то строилось, или грузилось, или разгружалось, подъемные краны крутили своими желтыми жирафьими шеями, то наклоняя их вниз, то поднимая вверх.

Так и не найдя выхода к морю, я решила вернуться в город и начала подниматься по лестнице, но уже не по той, главной, а по другой.

Эта лестница предназначалась для простого народа: матросов, докеров и работяг, вкалывающих в море и в порту, - без фонарей, с обшарпанными ступенями, а иногда вовсе без них, с выбоинами, ямами, с торчащей из разломанных плит арматурой, и шла параллельно той, парадной Потемкинской лестнице, по которой ходил, как правило, праздный народ.

Поднималась я уже в темноте, на ощупь, проваливаясь в колдобины, натыкаясь на какие-то штыри и  проклиная эту чертову Одессу с ее чертовой лестницей и чертовым Гамбринусом. Пройдя половину пути, я уже стала подумывать, не вернуться ли мне обратно, как вдруг рядом с лестницей я увидела освещенное помещение. Я устремилась туда.

Это была простая пивнушка, где пили пиво как раз те матросы, грузчики и работяги, для кого была предназначена и эта  тяжелая работа в порту, и эта раздолбаная лестница, и, наконец, этот – посреди дороги - шалман.

Я вошла в пивную и обомлела. Все стены ее были зеркальными! Количество матросов и работяг, находившихся в ней, зеркалами удваивалось. Думаю, что только в Одессе могли додуматься до такого, больше нигде!

Когда я вошла, то вся эта - шумная, краснорожая, матерящаяся рать – тридцать три богатыря, вышедшие из морских волн, - в тельняшках и бескозырках, бесконечно  отраженная в зеркалах, обернулась на меня и изумленно замолкла.

Видимо, кроме барменши, я была единственной женщиной, посетившей это заведение со дня его основания.  Да еще по бездорожью, в ночи.

Среди полного молчания я прошла к стойке.

За стойкой, как на капитанском мостике, в бескозырке, стояла красивая золотоволосая девушка. Глаза ее были разного цвета: один глаз был, как у кошки, желтого цвета, а другой – зеленый.

Она улыбалась.

- Кружечку? – спросила она.

- Налейте, - сказала я.

Ласково глядя на меня, она нацедила мне кружку пива, и уже передавая ее мне, вдруг увидела на ней щербинку.

- О, простите! – сказала она. – Даме из такой кружки пить нельзя!

Как фокусница, откуда-то, то ли снизу, то ли сбоку она достала один единственный высокий – дамский – с узкой талией стакан (тогда это было просто шиком, таких стаканов не водилось даже в Москве), и налив в него пиво, торжественно подала его мне, словно в нем был не хмельной напиток, а вересковый мёд.

- У прекрасной дамы все должно быть шикарно!– сказала она и, заговорщески подмигнув мне своим зеленым глазом, рассмеялась русалочьим смехом.

И все сразу же задвигалось, заговорило, заходило ходуном.

Мне освободили столик, вытерли до блеска, я поставила на него свой драгоценный стакан, потом вспомнив про кулек с креветками, вытащила его, и предложила всем угощаться.

Матросы захохотали, словно я сказала что-то очень смешное, и мне принесли дюжину огромных отборных креветок. Я ела их, отхлебывая пиво, и улыбалась им, - всем сразу, и они улыбались мне тоже.

Улыбаясь, я вдруг увидела свое отражение на соседней зеркальной стене: в зеркале стояла промокшая насквозь курица с всклокоченными волосами, с лиловыми губами. Но, главное, эта курица была в шляпе! А над шляпой, как помятый парус, покачивалось страусиное перо!

- У прекрасной дамы все должно быть шикарно! – сказала я своему отражению.

В этот момент раздалась музыка. Рядом с барменшей возник небольшого роста морячок в тельняшке с аккордеоном в руках, и, растягивая меха, заиграл «Прощание славянки». Лица у всех просветлели. «Сашка! Давай нашу!» - крикнули ему, когда он закончил. И он заиграл «Шаланды полные кефали». Все запели. Хор из густых мужских голосов сотрясал стены. И как колокольчик рядом с колоколом бился звонкий голос желто-зеленоглазой барменши.
  

«Вот он, настоящий, тайный Гамбринус!» - подумала я потрясенно.
  

Из Одессы я возвращалась на поезде. Вагон был плацкартный с деревянными полками. Людей почему-то не было. Ночью я стала замерзать, и, стянув с верхней полки два матраса, укрылась ими.

Я была счастлива.

Утром я приехала в Николаев. Меня уже все искали. Я закрылась в гостиничном номере и за час написала финальную сцену.  

На другой день мы ее уже снимали.

        

портрет

ПОБЕДИТЕЛИ ВОЛОШИНСКОГО КОНКУРСА 2012

Оригинал взят у korovinв ПОБЕДИТЕЛИ ВОЛОШИНСКОГО КОНКУРСА 2012
ВОЛОШИНСКИЙ КОНКУРС 2012
ПОБЕДИТЕЛИ

ПОЭЗИЯ

Председатель жюри – Бахыт Кенжеев

Номинация «Как ядро к ноге прикован Шар земной…»

ЛАУРЕАТ

Инга Кузнецова (Москва) за стихотворение «Превращения»

ДИПЛОМАНТЫ
Мария Маркова (Вологда) за стихотворения, представленные на конкурс
Дмитрий Плахов (Москва) за стихотворения, представленные на конкурс

Номинация «При жизни быть не книгой, а тетрадкой…»
(рукопись неопубликованной поэтической книги)

ЛАУРЕАТ

Станислав Ливинский (Ставрополь) за рукопись книги «А где здесь наши?»

ДИПЛОМАНТЫ
Юрий Беликов (Пермь) за рукопись книги «Марш долгового облака»
Андрей Болдырев (Курск) за рукопись книги «Когда умолкнут хоры»
Анна Золотарёва (Москва) за рукопись книги «Зрелище»
Татьяна Милова (Москва) за рукопись книги «Краткое И»
Михаил Свищёв (Москва) за рукопись книги «Две сплошных»

ВИДЕОПОЭЗИЯ
Председатель жюри – Вадим Месяц

Номинация «Мир, увлекаемый плавным движеньем,
Станет зеркальным живым отраженьем…» (видеопоэзия)

ЛАУРЕАТ

Поэтический фильм «До слова» (режиссёр Елена Левина (Москва), стихи Германа Власова)

ДИПЛОМАНТЫ
1. Поэтический фильм «Cinemotion» (режиссёр Art Vasaris (Москва), стихи Алисы Касиляускайте)
2.Поэтический фильм «Уехать» (режиссёр и автор стихотворения Елена Касьян (Львов))
3.Поэтический фильм «Небеспочвенное» (режиссёр и автор стихотворения Эдуард Кулёмин (Смоленск))
4.Поэтический анимационный фильм «Мой Люблюд»
(режиссёр Александр Переверзин (Москва), художник Лета Югай (Вологда), стихи Александра Тимофеевского)
5. Поэтический фильм «Молодость» (режиссёр и автор стихотворения Сола Монова (Юлия Соломонова) (Москва-Голливуд))
6.Специальный диплом «За дебют» - Поэтический анимационный фильм «Более всего…» (режиссёр Анна Пимонова (Сергиев Посад), художник Лиза Харченко, стихи Карена Джангирова)

ПРОЗА
Председатель жюри – Леонид Бахнов

Номинация «С собою мы уносим только то, От обладанья чем мы отказались…» (сказки нового времени для взрослых)

ЛАУРЕАТ

Дмитрий Калмыков (Москва) за рассказ «Донцов»

ДИПЛОМАНТЫ
Ирина Батакова (Минск) за рассказ «Нимфозория»
Светлана Чураева (Уфа) за рассказ «Чудеса несвятой Магдалины»

Номинация «Весь трепет жизни всех веков и рас
Живёт в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.»

ЛАУРЕАТ

Вадим Богданов (Уфа) за рассказ «Продолжение»

ДИПЛОМАНТЫ
Владимир Аренев (Киев) за рассказ «В ожидании К.»
Андрей Гамоцкий (Киев) за рассказ «День вместо лампочек»
Евгения Доброва (Москва), Зураб Ртвелиашвили (Стокгольм) за рассказ «Распутья»
Михаил Шелехов (Минск) за рассказ «Чай зелёного булата»

Специальный диплом председателя жюри –
Алексей Торхов (Николаев) за рассказ «Почтильон»

ДРАМАТУРГИЯ
Председатель жюри – Светлана Кочерина

Номинация «ЖЗЛ, или Жизнь замечательных людей»

ЛАУРЕАТ

Олег Михайлов (Харьков) за мини-пьесу «Солнце № 2»

ДИПЛОМАНТЫ
Александр Крастошевский (Москва) за пьесу «И… как Абай»
Елена Шахновская (Москва) за пьесу «Цыпочка»

КИНОДРАМАТУРГИЯ
Председатель жюри – Юрий Арабов

Номинация «Коктебель, я люблю тебя!»

ЛАУРЕАТ

Виктор Бирюков (Москва) за сценарий «Коктебель, я люблю тебя!» (кинематографический этюд)
ДИПЛОМАНТЫ
Юрий Студеникин (Москва) за сценарий «Небо, море, Коктебель»
Олег Хафизов (Тула) за сценарий «Под небом голубым»

портрет

Фильм Галины Евтушенко "Полустанок"

17 ноября в 18-30 в ЦДЛ (ул. Москва, Б. Никитская, д. 53, метро "Баррикадная") состоится показ документального фильма об уходе Л. Н. Толстого из Ясной Поляны "ПОЛУСТАНОК" (режиссер Галина Евтушенко). Фильм представит писатель Владислав Отрошенко.

Вход свободный.